Творчество

Музыка    Видео    Отчеты    Пресса   


НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО.

ЛЕВ АРКАДЬЕВ.

Вот и опять наступило 22 июня - некогда примечательное лишь тем, что является "макушкой лета" (самый длинный день и самая короткая ночь), а с 1941-го - черная дата в нашем календаре - день начала самой кровопролитной войны. Число ее жертв, с годами уточняясь, прирастает - на сегодняшний день их насчитывается 27 миллионов. И каждая капля в этом безбрежном человеческом "мертвом море" - невосполнимая потеря для чьей-то семьи. Сегодня мы отдаем дань памяти всем тем, кто отдал жизнь за нашу Победу - одну на всех - и живых, и мертвых.

10 апреля 1944 года наш полк вошел в освобожденную Одессу. Город ликовал. На углу Дерибасовской и Пушкинской два стареньких музыканта, подыгрывая себе, пели про Мишку-одессита, который живым и невредимым вернулся в родной город. Эти трогательные старики и их песня живо напомнили мне историю, рассказанную моим однополчанином о первых месяцах войны. Расскажу ее так, как она мне запомнилась.

...Война застала меня в Омске. Я как раз закончил Омское военное училище и направлялся в Москву на формирование части. Перед отъездом мне понадобилось срочно сфотографироваться на документ, и я отправился искать фотографа. Вскоре набрел на бревенчатый домик с вывеской "Срочное фото".

Дверь открыл старик в телогрейке. "Можете ничего не говорить, - сказал он приветливо. - Молодому офицеру нужен срочный портрет лица. Таки-так?" О, этот ни с чем не сравнимый одесский говорок - где только его не услышишь. Наклонившись, я вошел в комнату с низким потолком и скудной мебелью. Старик засуетился и стал устанавливать посреди комнаты штатив.

"Слышали радио? - спросил он. - Может, сегодня что-нибудь радостное передадут?".

Снимок был сделан, и старик поспешил в закуток за занавеску, чтобы обработать пленку. И тут со скрипом открылась дверь, и в дом вошла низенькая пожилая женщина, повязанная платком. "Соня, это ты?" - спросил фотограф из-за занавески и, подбежав к ней, нежно поцеловал в щеку. "Я сейчас закончу, - сказал он, - а ты пока напои гостя чаем".

"Конечно, конечно", - захлопотала она, но я от чая отказался. "Выпейте, - уговаривала она, - надо ж согреться - такая промозглая погода... А у нас в Одессе, наверное, еще тепло, совсем как весной... Вы знаете, какая там весна?.. Как вы думаете, товарищ офицер, когда мы сможем вернуться в Одессу?" Она спросила, направляюсь ли я на фронт. Я ответил, что пока еду за назначением в Москву. Женщина сильно заволновалась:

- Вы будете в Москве? Боже-ж мой, так у меня к вам просьба - большая просьба матери...

- Ну что ты выдумываешь, - донеслось из-за занавески, - озадачиваешь товарища офицера. - Он вышел и обнял ее за плечи. - Не надо, Соня...

- Как это - не надо? Вы пейте, пейте чай, а я вам расскажу. У нас сын тоже на фронте. Совсем еще мальчик - вот посмотрите. Добровольцем пошел. Ему все советовали подождать, пока его призовут, а он не захотел...

- Ну вот, опять разволновалась, - забеспокоился фотограф.

- Вы только послушайте его! - всплеснула она руками. - От нашего сына четыре месяца и пять дней нет никаких известий, а я не должна волноваться... Знаете, я только думаю, что, если бы с ним что-то плохое случилось, нам бы сообщили, ведь так? Значит, просто не может написать.

Так я прошу вас - мы с Леней сейчас напишем ему письмо, а вы передадите в Москве кому следует - там, наверное, знают, куда ему переслать... Леня, ну иди же...

Она торопливо разложила на столе бумагу, чернила и ручку. На какой-то миг мои глаза задержались на ее пальцах - почерневших и сильно вспухших. Она перехватила мой взгляд.

- Руки болят - отморозила здесь, теперь и писать не могу... Ну, иди же, Леня, садись и пиши...

- Ну зачем ты? - попытался старик остановить ее. - У товарища офицера и без нас в Москве хватит дел и забот. Да и торопится он...

Но она не слушала его и усадила за стол.

- Напишите, - сказал я, - я подожду, у меня еще есть время. А в Москве я постараюсь навести справки.

"Дорогой наш сыночек, уже давно от тебя ничего нет...", - начала диктовать мать. Я смотрел, как отец, низко склонившись над столом, выводит эти слова. Рука его мелко-мелко дрожала, и строчки ползли то вверх, то вниз. Она закончила. "Ну теперь ты от себя допиши", - сказала мужу. Он как-то растерялся: "Я? Да, да, конечно... Я сейчас...". Приписал несколько строк и вложил письмо в конверт. Я попрощался и ушел.

Уже отойдя порядочно от дома, вдруг услышал, что кто-то бежит за мной, громыхая пустыми ведрами.

- Товарищ офицер, товарищ офицер, подождите...

Задыхаясь, ко мне подбежал фотограф:

- Простите, пожалуйста, простите... Это письмо...

- Да не беспокойтесь, я постараюсь передать его по назначению.

- Нет, нет, не надо передавать...

- Почему?

- Наш сын убит...

Редкие седые волосы на его голове вздыбились от холодного ветра, образуя некое подобие ореола, а в глазах была такая тоска, что защемило сердце.

- ...Похоронка пришла в первые же дни войны, но я не могу ей этого сказать - ведь он у нас один-единственный, поздний ребенок...

Я обнял его за плечи, и мы простояли так минуту-другую, а потом он торопливо попрощался и ушел, чтобы не разрыдаться. Мне надо было спешить, но я стоял, слушая, как громыхают в темноте пустые ведра, и думая о том, как тяжела трагическая тайна, которую носит в своем сердце этот человек - отец солдата, одного из первых в бесконечном списке павших...

Читателей: 1898

Прошлые новости:

20.05.2018

Музыка    Видео    Отчеты    Пресса    Книги   




© 2006-2017 ottodix.ru